ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1. Безопасность личности провидицы выходит на первое место

2.1.1. Дискуссия двух психотерапевтов об одном уникальном клиенте.

Я пришел к Репину за час до прихода Галины. В психотерапевтической мастерской он оказался один, что случалось довольно редко. Обычно всегда кто-то еще присутствовал, клиенты, ученики или коллеги. У меня была цель подробно предварительно познакомить Репина с Галиной, что значительно облегчало ему работу. Я старался быть предельно объективным в уже приготовленных мысленно описаниях, но иногда ловил себя на том, что ухожу в сугубо личные оценки и отношения.
Последний наш разговор с Репиным о лице личности, группы и страны ощутимым образом висел в воздухе. Мы оба не знали, как его продолжить, но оба о нем думали. Особенно Репин не мог избавиться от той мысли, что лицо страны так же, как и лицо личности, должно быть уникально и выразительно. Лицо, как проявление скрытой неповторимой сущности. 
Репин вначале предложил план работы, которым он руководствовался всегда относительно тех, кто не мог ему платить. План заключался в том, что Галина будет молча сидеть часами где-то в уголочке мастерской перед зеркалом, и лепить из пластилина свой портрет величиной с куриное яйцо, а Репин будет иногда, проходя мимо, ронять реплики.

- Какая характерная работа! – несколько наигранно восклицает он в этих случаях, неожиданно заставляя всех встрепенуться, вызывая, тем самым, кислую улыбку клиента и некоторое удивление, за которым, видимо, стоит мысль, что ничего особенного в автопортрете нет.
Но Репин идет дальше, и подносит маленький ничтожный автопортрет к его творцу и, найдя действительно какое-то в них сходство, слегка прикасается красивым жестом скульптора именно к той части лица, где это сходство было замечено. Потом, найдя красочное словцо этому своеобразию скульптурной головки, ставит ее на всеобщее обозрение, или выносит ее в центр зеркального зала, и громогласным голосом собирает вокруг себя всех, кто в тот момент присутствует в мастерской. Они все собираются, и напряженно таращатся то на маленький автопортрет, то на его создателя, пытаясь заметить именно ту характерность, что увидел сам мастер.
Оставленный и забытый всем миром творец автопортрета начинает осознавать, что он сегодня стал центром всеобщего внимания благодаря какой-то характерности, которая каким-то чудесным для него и для всех образом появилась на лице скульптурки. Под всеобщим обозрением он тоже прикасается к той части лица, где эта характерность находится, а потом внимательно всматривается в отражение своего лица, когда остается один.
- Я есть особенный, - зреет в глубине его души фраза, - и эта особенность сегодня замечена другими, и самим Геннадием Михайловичем Репиным.
- Теперь пора переходить к более крупной форме, - раздается прямо над головой голос Геннадия Михайловича, возвращая творца на землю.
- Как? – вырывается из уст творца.
- Нужно залепить аккуратно небольшими пластилиновыми лепешками эту голову, - показывает Репин на ту скульптурку, которая еще минуту назад была предметом всеобщего восхищения, - и, увеличив ее раза в два, сформировать новое яйцо, из которого появится новый автопортрет.
Залепить безвозвратно то, что так уникально, и таким чудом появилось на свет белый? Залепить то личико, которое было так долгожданно, как новорожденный первенец у престарелых родителей, залепить то, что уже жило своей своеобразной жизнью среди других лиц и бесформенных кусков пластилина? Это было выше сил. Потому автопортрет отодвигался поближе к укромному уголку, и наступал перерыв в работе.
Через некоторое время, а иногда и на следующий день, или на следующую неделю творец своего лица все же созревает до того, чтобы прислушаться к повивальной бабке под именем Геннадий Михайлович Репин, и продолжить собственное возрождение. Он, закрыв глаза, порывистым движением накладывает первую пластилиновую лепешку на лицо своего маленького двойника. И со стороны казалось, что это сопровождается физической болью творящего.  Потом еще одна, и еще. Так постепенно первое маленькое лицо автопортрета скрывается навсегда под слоем пластилина, оставаясь там неведомым больше никому началом личности. А из новой, более крупной яйцевидной формы начинает проступать новое лицо творца собственного лица, творца, уже знающего опыт самовозрождения.
Если приходить пару раз в неделю, то можно так посещать мастерскую Репина годами. За что он иногда просит неплатежеспособных клиентов о небольших услугах: куда-то сходить, что-то купить, с кем-то встретиться, или посидеть вместо администратора на телефоне.
Я попытался вначале ему объяснить, что Галина не простой малоимущий клиент, что она может со временем стать членом нашего сообщества, и что она не может пока платить из-за семейных обстоятельств. Он слушал и одновременно что-то перекладывал, ходил, проверял запасы пластилина в тумбочках, курил, поглядывал на меня, и иногда кивал. Видно было его некоторую озабоченность. Его курчавая седеющая копна волос на голове торчала в разные стороны, лицо было не брито.
Я старался ему объяснить, что дар предвидения в случае с Галиной граничит с опасностью потери себя. Это может происходить с каждым из нас, это же иногда происходит и с актерами, политиками, руководителями, учеными, всеми, кто растворяется в других, перевоплощаясь в них, тем самим, познавая людей. В этом нет ничего уникального. Данный феномен давно уже вошел в наш лексикон благодаря понятию сценического перевоплощения. Я понимал, что в чем-то повторяюсь, что многое, сказанное мной, для Репина давно известно.
После короткой паузы я перешел на обсуждение основ теории личности, и это немного оживило Репина, так как он в то время ломал над подобной теорией голову.
- Лицо, помимо своего физического воплощения, имеет также и психологическое. И первое, и второе имеют несколько планов, которые раскрываются только после длительного и близкого наблюдения, переходящего в сосредоточение и медитацию, - говорил я.
- Далее может стать доступным созерцание скрытых в символах лица значений, - продолжил он мою мысль, развивая ее.
Дискуссия двух психотерапевтов об одном клиенте часто бывает более важным занятием, нежели когда разговор идет о неопределенном множестве людей, и обсуждаются проблемы психотерапии вообще.
- Если же взять случай с Галиной, - продолжил я, - то он может стать ключевым  в практике любого специалиста в психотерапии.
- Почему вы так считаете? – спросил Репин.
- У меня интуиция на этот счет, - ответил я сразу, подбирая слова для продолжения мысли.
Репин приостановился, и перестал ходить по мастерской. Потом - сел на свое вертящееся кресло в центре кабинета. Его окружали стеллажи с книгами. Многие полки были заняты незавершенными портретами из пластилина. Они в своем большинстве отражали только лицевую часть головы, и лежали запрокинутые вверх. Создавалось впечатление, что вокруг нас было множество смотрящих вверх лиц. Словно они что-то наблюдали на потолке или на небе, и слушали наш разговор. Выше стеллажей, под самым потолком рядами висели завершенные работы. Они словно все вместе выходили со стены, и в кабинете присутствовали только их застывшие лица. Уже несколько десятилетий портреты, как результат психотерапевтической работы, Репин оставлял у себя. Он считал, что в них запечатлено то душевное расстройство, которое и привело человека к нему. Конечно же, после таких комментариев никто из клиентов брать свой портрет не желал.
- Плюс к этому, - продолжал я, - наблюдая в последнее время за вами, я чувствую, что именно она сможет стать той последней каплей в вашей творческой жизни, которая переполнит чашу.
- И я прольюсь? – подшутил над собой Репин.
- Нет! И вы перейдете в новое качество как специалист и человек, - пошел я на пролом, отлично понимая, что таких определений и характеристик я ему еще никогда не смел давать.
Репин смотрел не моргая.
- Вы так считаете? – спросил он тихим голосом.
- Да! – ответил я.
Он крутил в руках сигарету, не закуривая. Потом положил ее на стол, который был у него за спиной у окна, развернувшись ко мне в профиль. Я увидел его стареющее сутуловатое тело бывшего боксера с крупными и сильными руками как-то по-новому.
- Она похожа на кого-либо из моих клиентов? - спросил он о Галине.
- Она похожа на многих, - попытался я как-то сказать о той многоликости Галины, которую заметил в ней еще с первой нашей встречи.
- Она похожа на зеркало? – точно и без иронии спросил Репин?
- Зеркало? – удивился я необычной характеристике, которую дают человеку. – В общем-то, довольно точно схвачено. Вам приходилось сталкиваться с подобным феноменом?
- Нет, - ответил Репин, разглядывая какие-то старые листы на своих стеллажах. – Вот, посмотрите. Это работы моего старого друга и бывшего клиента.
Он протянул мне рисунки углем с измятыми краями. На них был изображен один сюжет в разных вариантах: зеркала, отражающие сами себя, а в уголочке - маленькое лицо человека. Видимо автор искал лучшую композицию. Рисунки были быстрыми, и размашистыми.
- Зеркальность, по предположениям некоторых теоретиков, лежит в основе  нашей психики, с чем я не вполне согласен. Получается, мы только отражаем, и ничего не преображаем.
- А если сформулировать так: мы отражаем, преображая? – предположил я. – Тогда все сходится.
- И наряду с этим, - продолжил Репин, - ваша Галина только отражает, не преображая?
- Вероятно, именно так. Она идеальный наблюдатель. Она впитывает при восприятии человека все и мгновенно, тем самым полностью перевоплощаясь в него, - констатировал я.
Репин смотрел на меня и молчал. За окном шумела Москва.
- А не заварить ли нам кофейку, - спросил он, слегка улыбнувшись.
Было видно, что у него появились какие-то свежие мысли, что всегда его заметно преображало, и он словно оживал.
Через несколько минут мы уже пили кофе, и говорили о Галине более подробно. Репин расспросил о ее работе, семье, и о том, как она одевается и какую носит прическу. Особенно его всегда интересовало то, как человек относится к своему зеркальному отражению, и к своим фотографиям.
Я не успел даже кое-что сказать по некоторым вопросам, как в дверь позвонили.